Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в новом проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, а также о Максиме Горецком. Герой этого текста — Кузьма Чорный.
1. Как минимум дважды был первым
Настоящее имя писателя — Николай Романовский. В 1923 году он дебютировал в газете «Савецкая Беларусь» (не путать с «Советской Белоруссией» — это было совершенно иное издание) с рассказами под псевдонимом. «Чорны» была уличная кличка его деда. А вот откуда взялся «Кузьма», родственники не знают.
Детство Николая, родившегося в 1900 году, прошло в деревне Тимковичи на Случчине (сейчас это агрогородок Копыльского района, где работает его музей). Дедушка его был известным на всю округу мастером-салфетником. А внук получил образование в народном училище, учительской семинарии и университете, хорошо рисовал и играл на музыкальных инструментах.
Попытки творчества парень предпринял рано — еще во время обучения в Несвижской учительской семинарии. Будущий классик читал своим друзьям рассказ, сюжет которого напоминал ранние произведения русского писателя Максима Горького: мелкий вор попался на рынке на воровстве, его бьют без пощады и сожаления. «Чорнага цікавілі перажыванні гэтага чалавека — так пачалася яго вядомая ў пазнейшыя гады павышаная ўвага да пакутаў чалавека на зямлі», — отмечал литературовед Михась Тычина.
Но настоящий масштаб Чорного проявился в 1920-е годы. Критик Адам Бабареко называл своего сверстника и коллегу по объединению «Узвышша» создателем первого беларусского романа. Аналогичные произведения Якуба Коласа, Тишки Гартного, Ядвигина Ш. в то время еще не были закончены, а Чорный уже опубликовал свои «Сястру» (1927) и «Зямлю» (1928).
Также этого писателя считают основоположником беларусской социально-психологической и интеллектуально-философской прозы. Как отмечала исследовательница Людмила Синькова, Чорный был прежде всего аналитиком и философом, знатоком быта, но не бытописателем. «Ён мысліў абшарамі, космасам нават у лакальных пейзажах, у элементарных фрагментах тэксту, не кажучы ўжо пра свядома дэклараваныя „светы“ мастацкіх характараў і тым больш сюжэты ў цэлым», — писала исследовательница и приводила цитату писателя, который описывал, как крестьяне вечером собираются в доме на окраине деревни: «У цішы гучна зычаць крокі па цёмнай дарозе. Яны размашыста лятаюць — выяўляюць людзей, напрацаваных за дзень, а галасы людскія здалёк востра пранізваюць паветра. Постаці, цёмныя ад змроку, плывуць па дарозе…»
В упомянутом романе «Сястра» практически не нашли отражения общественные события, положение страны не слишком беспокоило ни героев, ни автора — в произведении царила частная жизнь. «Героі „Сястры“ працуюць або шукаюць працы, ходзяць па горадзе, сустракаюцца, гавораць, думаюць, перажываюць, адчуваюць — жывуць. <…> Дастаеўскі некалі стварыў свой Пецярбург. Чорны стварыў свой Мінск 20-х гадоў з героямі, гэтаксама занятымі спасціжэннем жыцця і сябе ў ім. <…> „Сястра“ з’яўляецца класікаю інтэлектуальнай прозы пачатку XX стагоддзя», — писала Синькова. С ней был согласен и Михась Тычина. По его мнению, Чорного в этом романе интересовали не только социальные, психологические мотивы человеческого поведения, но и подсознание, сфера психологии. Недаром он использовал в своих романах прием «поток сознания».
Интересно, что сюжеты Чорного, по мнению Синьковой, не были особенно оригинальными. Его «фишкой» были характеры героев. «У буйных празаічных формах ён карыстаецца трывіяльнымі фабульнымі рашэннямі. <…> Як апавядальнік Чорны ўвесь час то збіваецца на скорагаворкі, „камячыць“ тэкст, проста і густа называючы падзеі, то замаруджвае тэмп, адвольна дае буйныя планы, нават уводзіць устаўныя навелы. Затое характар у Чорнага жыве нават у самых бедных і статычных, нават у напаўмёртвых, напаўвымаўленых сюжэтна-фабульных дэкарацыях», — писала ученая.
Недаром своей медитативно-поэтической прозой, где главное — не острый сюжет, а внутреннее состояние человека, Чорный повлиял на авторский стиль Ивана Мележа, Михася Стрельцова, Янки Брыля и многих других писателей.
А спустя почти два десятилетия Чорный стал первопроходцем еще раз. Его последний роман «Млечны шлях» (1944) исследовательница Марина Козловская называет первым экзистенциальным романом в беларусской литературе.
«Аўтара цікавіць чалавек у пастапакаліпсісе. Раман пачынаецца з карціны спаленага свету: героі практычна вяртаюцца ў першабытнасць, спрабуюць нанава навучыцца жыць і чуць адзін аднаго. Чорны стварае беларускую канцэпцыю часу. Ён першы, хто піша, што мы жывём у цыклічным свеце. Чаму паўтараецца гісторыя? Чаму з намі ўсё гэта адбываецца? Калі ўважліва чытаць, то ў тэксце можна знайсці адказы на гэтыя пытанні», — отмечала она.
Воплощение идей экзистенциализма (философского учения, ориентированного на две основные темы — анализ человеческого существования и центральную роль человеческого выбора) позволило Тычине утверждать, что Чорный «ішоў паралельна, а то і апярэджваў у мастацкім асэнсаванні ХХ стагоддзя сваіх замежных калег, пра многіх з якіх ён нічога не чуў і не ведаў», — в качестве примера приводились романы «Чума» Альбера Камю и «Доктор Фаустус» Томаса Манна (оба — 1947 год). «Асобныя старонкі чорнаўскай прозы, вобразы, малюнкі, думкі ўспрымаюцца як мастацкае адкрыццё, як „успамін пра будучыню“», — добавлял литературовед.
2. Стал образцом настоящего беларусского языка
Кузьма Чорный прославился не только как литератор в целом, но и особенно своим языковым мастерством.
«Для мяне мова Чорнага — гэта ўзор, па-першае, чысціні мовы, па-другое — цэласнасці, — говорил в интервью внук писателя и его тезка Николай Романовский. — У нас жа ўсіх, сённяшніх, мова ў нейкім сэнсе сінтэтычная. Штосьці бяром з кніжак, штосьці, хто ў маленстве жыў у вёсцы, — з вясковай гаворкі, штосьці праз аналогію з суседніх моў. А ў Чорнага мова абсалютна цэласная. Ён узяў штодзённую цімкаўскую гаворку, на якой вёска між сабой гаварыла, і ў яго руках яна сама аказалася творам мастацтва».
Согласна с этим и литературовед Людмила Синькова. По ее мнению, язык Чорного считается не только эталоном яркой беларусской лексики, но и образцом нашей интонации. В молодой советской прозе в моде была шероховатость, отмечала Синькова. Но язык Чорного был «ні ў якім разе не імітацыя і нават не рэпрэзентацыя ў вузкім сэнсе „голасу народнага“» — писатель стремился передать через язык новый смысл. Исследовательница Ольга Галай добавляла, что «непаўторны каларыт мастацкай мовы Чорнага ў многім ствараўся за кошт трапнага спалучэння высокай кніжнай мовы і народных гаворак».
3. Возглавлял лучшее литературное объединение Беларуси
В 1923 году Чорный, поступив на литературное отделение педагогического факультета БГУ и начав печатать свои первые произведения, стал членом «Маладняка». Это было не столько литературное объединение, сколько общественно-политическое, культурно-просветительское сообщество. Иногда туда попадала даже далекая от литературы молодежь. Писателей, ставивших перед собой серьезные цели, это не устраивало.
«Чорны разам з іншымі беларускімі пісьменнікамі адчуў, што ў вузкіх рамках „Маладняка“ становіцца цесна. <…> У гэты час празаіка захапляе праблема „жывога чалавека“, вобраз якога ён хацеў супрацьпаставіць схематычнай постаці „чалавека ў скуранцы“ з яго мінімальным наборам пачуццяў і думак, што вычэрпваўся паняццем „класавай нянавісці“», — писал исследователь Михась Тычина.
В 1926-м часть литераторов вышла из «Маладняка» и создала объединение «Узвышша». Руководителем новой организации стал Чорный, его заместителем — драматург Кондрат Крапива, секретарем — критик Адам Бабареко. Среди других членов объединения были поэты Владимир Дубовка (неофициальный лидер «Узвышша») и Язэп Пуща, прозаик Змитрок Бядуля. У организации появился и свой журнал, который так и назывался — «Узвышша», главным редактором также стал Чорный, членами редколлегии — он, Бабареко и Дубовка. Работа над очередным номером фактически проходила на квартире Адама, а вот собрания редколлегии — в редакции газеты «Беларуская вёска», где тогда работал Чорный.
«Рэдагавалі яны яго (журнал. — Прим. ред.) без зарплаты пасля асноўнай работы. Калі выходзіў нумар, дзяжурылі ў друкарні па пару чалавек па чарзе, нават начамі. Як матка любіць і песціць сваё дзіця, гэтак яны любілі сваё „Узвышша“. Колькі было радасці, калі выйшаў першы нумар часопіса! Усе пайшлі ў рэстаран, пілі шампанскае. А колькі гаворкі было! Светла-шэрага колеру, у цвёрдай вокладцы, яны гладзілі яго, перагортвалі», — вспоминала Станислава Плащинская, жена Язэпа Пущи.
Именно на страницах этого издания печатались лучшие произведения тогдашней беларусской литературы. Без дружбы и сотрудничества со своими сверстниками Бабарекой (пожалуй, самым авторитетным отечественным критиком) и Дубовкой (лидером молодой беларусской поэзии) Чорный, возможно, не достиг бы тех вершин писательского мастерства, которых достиг позже.
4. Рассказал о путях беларусов в большой истории
Экзистенциальный роман «Млечны шлях», о котором мы говорили выше, был частью большего замысла. В 40-е годы Чорный почти полностью освободился от официальных подходов к творчеству. В его прозе военного времени в полный голос зазвучали гуманистические идеи, запущенные в предыдущее десятилетие. Как писал Тычина, Чорный создавал «вобразы сялян і інтэлігентаў, вясковых мудрацоў, самабытных філосафаў, дзівакоў, праўдашукальнікаў (а менавіта на іх трымаецца цікаўнасць чытача нават незавершаных твораў, фрагментаў і ўрыўкаў)».
В годы войны писатель, зарабатывая себе на хлеб журналистской работой, параллельно написал три романа: «Пошукі будучыні» (1943), «Вялікі дзень» (1941−44) и «Млечны шлях» (1944). «Беларускі чалавек сярод сваіх еўрапейскіх суседзяў у час Айчыннай вайны» — так сам Чорный сформулировал замысел «Млечнага шляху», и эта формула фактически описывает весь цикл. Действие всех трех романов начиналось еще в годы Первой мировой — Чорный стремился философски осмыслить целую эпоху и место в ней беларуса.
В параллельном формате работы для Чорного не было ничего удивительного — по крайней мере, именно так он писал и раньше, в тридцатые годы. «Ён не губляў дарма часу, працаваў адначасова над некалькімі творамі, на стале ў яго ляжалі некалькі разгорнутых вялікіх сшыткаў. Пасядзіць колькі гадзін над адным, устане, паходзіць з кута ў кут па пакоі, а потым зноў ідзе да стала і бярэ ўжо ў рукі другі сшытак», — вспоминал о том времени писатель Павел Ковалев.
Из перечисленных трех произведений дольше всего Чорный работал над «Вялікім днём». Роман считается незавершенным, хотя недописано всего несколько глав. «[У кнізе] разгортваецца панарама вялікага сутыкнення сіл дабра і зла. Гэтае сутыкненне адбываецца на арэне Беларусі, якую пісьменнік свядома прыўздымае, каб выразна было відаць, што адбываецца, хто ўдзельнічае ў бойцы, якімі намерамі кіруецца», — писал Михась Тычина.
Но центральным произведением цикла считают «Пошукі будучыні». По мнению Людмилы Синьковой, именно в нем Чорный «дасягнуў сваёй мары: расказаў пра шляхі беларуса ў вялікай гісторыі». События последней писатель рассматривал в той мере, в какой они касались беларусов. «Мы прызвычаіліся разглядаць тую ці іншую вайну ў маштабе міждзяржаўных сутычак. Чорны ж глядзіць па-іншаму: маўляў, вось беларусы, і мне цікава, што адбывалася менавіта з імі на фоне сусветных катаклізмаў», — отмечала исследовательница.
«У маіх вачах Чорны пасля 1938-га і да самай смерці ўсё больш робіцца падобны на Дастаеўскага — у яго найлепшых праявах, — рассуждает писатель Ольгерд Бахаревич. <…> „Пошукі будучыні“ тут больш чым паказальныя. Кудысьці знікаюць упэўненасць (і маладая самаўпэўненасць), на месца якіх прыходзіць жах; дый у кожнага рамана Чорнага цяпер быццам бы трасуцца рукі. Ён піша таропка і часта неахайна, не зважаючы на паўторы, намагаючыся запісаць усё, усё, пакуль не спынілі; кожны радок выліваецца з яго, як сляза <…>. Як і Фёдар Міхайлавіч, Чорны мацней, чым калі, прасякаецца любоўю да слабых, занядбаных і кінутых, і гэтая любоў замяняе яму ўсё».
«Чорны набыў гэтую важную здольнасць, без якой мастацтва рамана немагчымае — бачыць вялікае ў малым, у найдрабнейшым: у воку птушкі, у дзічцы, у гузіку, у парушынцы. Відаць, усведамленне гэтага свайго дару не прынесла яму нічога, апрача болю, — продолжает Бахаревич. — Ён, пралетарскі нібыта, а насамрэч сялянскі пісьменнік, усё часцей згадвае Бога. У позніх раманах Чорнага таксама ўсё круціцца вакол зямлі — яе прыцягненне неадольнае, як праклён: як аўтар ні падскоквае, увесь час апускаецца на тое самае месца. Але падскоквае ён усё вышэй і бачыць усё больш. Вось ужо і суседнія землі ўбачыў: на імгненне, але гэтага імгнення хапіла, каб тое-сёе зразумець, зафіксаваць у замучанай памяці і занатаваць — пад акампанемент блізкай вайны».
Герои романа не могут укрыться от исторических катаклизмов, хотя и считают, что живут в стороне от истории. «Здаецца, яны мелі на гэта падставы. Каму патрэбныя нейкія богам забытыя Сумлічы? Але ўвесь гэты раман — гісторыя таго, як яны прачынаюцца і разумеюць, што насамрэч месца іхнага жыхарства — Вялікае Скрыжаванне. Тут перакрыжоўваюцца шляхі з Усходу на Захад, з Поўначы на Поўдзень, хрысціянства і паганства <…>, тут пуп зямлі, парослы зямлёй і тым, што рoдзіцца на зямлі <…>. І нават больш: жудасна ўсведамляць ім, што, дзе б яны ні былі, Вялікае Скрыжаванне застанецца з імі», — добавляет Бахаревич.
На этом фоне Кузьма Чорный даже перестал уделять внимание конкретным реалиям жизни под советской властью, которые в тогдашней прозе были повсеместными. Его волновало другое, общечеловеческое. «Шчасце жыць сямейным суладдзем, у сваім прытулку, перацягваючы вайну, бяду і ранняе сіроцтва, жыць працаю і чуласцю да раллі <…>, да куста шыпшыны ў лагчыне каля бітага шляху, да зжоўклага бярозавага ліста на зялёнай летняй траве Чорны апеў <…> з незвычайнай сілай, з незвычайнай любасцю да сваіх цэнтральных герояў», — писала Синькова.
5. Написал дневник о репрессиях и жизни под диктатурой
Эти военные романы Чорный писал на фоне трагедий собственной жизни, которую начали ломать еще в начале 1930-х. Как почти всех честных писателей того времени, его не миновали сталинские репрессии, хотя он и попытался от них защититься.
В 1930 году Владимира Дубовку, Адама Бабареко, Язэпа Пущу и многих других литераторов арестовали по делу «Союза освобождения Беларуси», сфабрикованному чекистами для зачистки страны от национально ориентированной интеллигенции.
Те, кого тогда не забрали, боялись такой же судьбы. И многие — кто охотно, а кто из отчаяния и страха — публично осудили недавних друзей, назвали их «агентами международной буржуазии» и потребовали для них «жестокой кары». Среди них были в том числе Кузьма Чорный, Кондрат Крапива, Петро Глебка. Двое последних в дальнейшем остались на этом пути и навсегда уничтожили свою репутацию доносами на коллег.
Чорный до такого не опустился и доносить не стал. Но та первая измена друзьям, хоть и вынужденная, съедала его и не могла не влиять на творчество. Он прервал работу над романом «Ідзі, ідзі», где размышлял о выборе пути, по которому стоит идти беларусской нации. Писать об этом было уже опасно.
К тому же автор столкнулся тогда с жестокими нападками со стороны прогосударственных критиков. В рецензиях его обвиняли в том, что он не прославляет правильный курс партии, защищает кулаков, имеет «хуторские настроения». Понимая, что над ним навис дамоклов меч, Чорный еще до ареста друзей начал пытаться писать так, как «надо». Например, в повести «Лявон Бушмар» (1929) он изобразил идеальную колхозную жизнь (дом с десятью квартирами, общие комнаты, читальня и т. д.), которой в реальности даже не существовало.
Однако даже под такой маской его масштаб никуда не исчез.
«Што найвыразна выяўляе спецыфіку чорнаўскага таленту, дык гэта бліскучае фіяска ўсяго вышэйназванага мудрагельства перад характарам, перад тым самым Бушмаром, які з-пад аўтарскага пяра ўсё ж выйшаў жывым, цэльным; калі мець на ўвазе першую частку твора, то Бушмар „перамог“, нягледзячы на шматлікія сабе „прысуды“ з вуснаў аўтара і некаторых іншых герояў і гераінь аповесці. Неардынарны герой відавочна выбіўся з шэрагу, з навязанага яму мізэрнага сацыяльна-палітычнага кантэксту. Бушмарова незвычайнай моцы звераватасць перакрыла ўсё і раптам набыла ці не рамантычную афарбоўку… Так, ён звер, уласнік, зладзей, але моцны, „прыродны“, экзатычны, а таму ён выклікае да сябе як да літаратурнага героя сапраўдную цікавасць», — писала Синькова.
Фраза о первой части неслучайна. Исследовательница цитирует литературоведа Алеся Адамовича, который заметил почти в каждом произведении Чорного тридцатых годов «залом» посередине: «Першая, умоўна кажучы, палова „Бацькаўшчыны“, „Трэцяга пакалення“, „Любы Лук’янскай“ — гэта аналітычны рух у глыбіню характараў, а праз іх — у глыбіню жыцця, гісторыі народа. Завяршэнне ж твораў — ужо рух саміх падзей да сучаснасці. <…> Пісьменнік як бы адразу страчвае ранейшую зацікаўленасць сваім творам, хуценька падстройвае „сход“ усіх персанажаў, на якім асуджае жыццёвую філасофію Міхала Тварыцкага ці бацькі і сына Стафанковічаў. Так і здаецца, што аўтар стараецца цяпер хутчэй скончыць, каб вярнуцца да даследавання характараў, да падзей, што вырашаюцца, б’юць фантанам праз чалавечыя характары, вярнуцца да пачатку твора. Новага».
Несмотря на попытки принять безобидный для советской власти вид, Кузьма Чорный не смог избежать репрессий, когда они достигли пика. В октябре 1938-го его арестовали и обвинили в шпионаже в пользу Польши: якобы во время разговоров с крестьянами на рынке он выпытывал у них сведения и секретную информацию. Хотя в реальности писатель так пополнял свои знания о жизни и людях.
Отец Чорного не пережил новость об аресте сына. Узнав об этом на рынке, он пришел взволнованный домой, успел связать веник, потом лег спать и не проснулся.
В тюрьме писатель прошел через страшные издевательства. «Чорнага катавалі: пераварочвалі табурэтку і саджалі на адну з ножак. Такі дзікі боль быў, што ён гатоў быў што заўгодна… Праклінаў і Купалу, і ўсіх», — рассказывал академик Радим Горецкий, племянник классика беларусской литературы Максима Горецкого.
«У яжоўскай турме (по имени Николая Ежова, главы НКВД. — Прим. ред.) мяне саджалі на кол, білі вялікім жалезным ключом па галаве і палівалі збітае месца халоднай вадой, паднімалі і кідалі на рэйку, білі паленам па голым жываце, устаўлялі ў вушы папяровыя трубкі і раўлі ў іх на ўсё горла, уганялі ў камеру з пацукамі», — писал Чорный в своем легендарном дневнике, который вел в последний год жизни. Впервые без сокращений его опубликовали только в 1988-м, а до тех пор текст выходил с купюрами.
Рассказать об этом Чорный смог, потому что в июне 1939 года ему удалось вырваться на свободу: глава беларусских чекистов Лаврентий Цанава предложил освободить его, чтобы использовать против коллег — Янки Купалы, Якуба Коласа, Змитрока Бядули. Однако о том, что Чорный на самом деле был как-то использован, ничего не известно.
Оказавшись на свободе, он сразу взялся за работу и за два года написал три новых романа и литературоведческое исследование о поэме Коласа «Новая зямля». Но эти тексты сгорели в первые дни войны.
После нападения нацистской Германии Чорный вместе с женой Ревеккой и 12-летней дочерью Рогнедой пешком пошли из Минска на восток, а потом с другими литераторами выехали в эвакуацию в Россию. Писатель работал в газете «Раздавим фашистскую гадину» и перемещался вместе с редакцией, а с января 1942-го жил в гостинице в Москве — там же, где и Янка Купала.
Здоровье после тюрьмы было разрушено, и в тот период Чорный перенес первый инсульт, начал терять зрение. Тем не менее не прекращал работу: писал те самые три военных романа, повести «Скіп'ёўскі лес» и «Сумліцкая хроніка», публицистику, занимался переводами.
Когда в 1944-м семья после освобождения вернулась в Минск, на месте их дома были руины. Им пришлось жить в проходной комнате деревянного здания Союза писателей, напротив Красного костела (сегодня его уже нет). Жили буквально на полу.
«Няма дзе адаспацца і адляжацца. Усе дні баліць галава, хіліць на сон, і зрок пагоршаў. Але здаецца, гэта ўжо апошні мой злы этап. Як-небудзь агораю кватэру і буду дбаць аб здароўі і пісаць», — записал Чорный в дневнике 29 сентября 1944 года, через неделю после приезда. Позже им выделили «квартиру» — а фактически маленькую, чуть ли не подвальную комнату в большой квартире. Условий для жизни там не было, тем более с плохим здоровьем.
В день смерти, 22 ноября, писатель оставил в своем дневнике страшную запись, которая, к сожалению, остается актуальной и в наше время.
«Бадай што ўжо месяц, як [жыву] ў „кватэры“, дадзенай мне Саўнаркомам. Але ж якраз як тая камера ў турме, дзе я сядзеў у 1938 годзе. Можна сказаць, што я ўжо дайшоў да апошняй мяжы. Бруд, цемень — вокны глядзяць у чорны трохкутнік з высозных муроў. Пісаць няма як і жыць няма як. А тут жа, па адным карыдоры, рамантуюць кватэру [чыноўніку] Рыжыкаву. Там светла і добра. Там Рыжыкаву можна будзе круціць патэфон і гуляць у „пульку“.
У нас няма ўласнага жыцця, мы ўсё аддаём дзяржаве. Мы аддалі дзяржаве свае душы і таленты, але мы не Рыжыкавы. Я жыву як апошняе пакідзішча. І не таму, што мне хто зла хоча, а таму, што ў нас не эўрапейская дзяржава, дзе інтэлектуальныя асаблівасці чалавека робяць яго жыццё арганізаваным. А ў нас азіятчына. Падхалімства, хабарніцтва, чыноўніцтва, паклёпніцтва — за апошнія годы паднялося на вялікую вышыню. Колькі нашай інтэлігенцыі без дай прычыны гніе ў турмах і на высылцы!
У мяне ўжо няма 70% здароўя. Я гіну і не магу выкарыстаць як бы трэба было свой талент. Сілы мае трацяцца і марнуюцца без карысці. Доўгія годы мяне мучыла ГПУ-НКВД. А цяпер замест таго, каб рабіць тое, што мне трэба рабіць, я палю ў печы, цягаю ваду, змываю гаўно ў прыбіральні, краду дровы, дастаю з дошчак цвікі, мыю сваю парваную і вываленую адзежу.
Тут вайна не да канца вінавата. Тут многа ад хамства. Апарат НКГБ (преемник НКВД. — Прим. ред.) і тысячы чыноўнікаў займаюць увесь горад — яны ўмеюць і любяць рваць адзін аднаго і ўсіх за горла, а я гэтага не ўмею рабіць, дык не магу нават дастаць хоць тоненькі праменьчык дзённага святла ў вакно і мучуся ў пограбе.
Божа, напішы за мяне мае раманы, хіба так маліцца, ці што?»
В тот день, 22 ноября 1944 года, Кузьма Чорный умер от второго инсульта. Вот как это описала его дочь Рогнеда:
«Бацька ў той дзень вярнуўся дадому нечым узрушаны, моцна засмучаны. У кабінеце ён запісаў свае апошнія словы ў дзённіку, потым выйшаў да нас з мамай. Я сядзела за сталом і чытала Шолам-Алейхэма. Бацька нешта хацеў сказаць, але нават вымавіць не здолеў. Ён яшчэ ў Маскве перанёс інсульт. Побач з намі рамантавалі кватэру для аднаго з сакратароў ЦК. Татава сястра пабегла прасіць, каб перасталі стукаць, — чалавек памірае. Ну як жа, яны спыняцца! Так, пад гэты грукат, тата і памёр».
Писателя похоронили на минском Военном кладбище. Якуб Колас тогда написал в письме российской поэтессе и переводчице Светлане Сомовой: «Памёр наш беларускі пісьменнік Кузьма Чорны. Гэта — найлепшы наш пісьменнік. Цудоўны чалавек».
Читайте также
